BaSle.Ru - Сказки для Вашего малыша!

Вход на сайт

Здравствуйте, Уважаемый посетитель нашего сайта!
Введите Ваши данные. Если надо, можем напомнить пароль

Регистрация на сайте
Во время князя Красна Солнышка Владимира появился около Киева страшный змей, и брал он с народа поборы немалые: с каждого двора по красной девке, с дыму по ягодке; а как возьмет девку с очередного двора, так и съест ее — и помин простыл. В такую бедовую годину горе всех уравняло: что жилец, что стрелец, что гость, что боярин, что посадник, что сам царь — великий князь— все одно: никому не миновать, что змею- людоеду покориться, красной дочерью поклониться; на кого жребий покажет, с того и побор.
    Вот и пришел черед идти к тому змею поганому на съедение самой царской дочери — и пошла. Схватил змей царевну и потащил к себе в берлогу. Взвыл народ голосом: то каждый плакал по своей, а тут всем миром воздохнули по царевне. Все думают, пропала дочь нашего Красного Солнышка — теперь уж нет ее на свете: змей съел. Не змей не стал ее есть: красавица собой была, какой на свете нет другой, так приберег да за жену себе взял, так и живет.
    Полетит он, змей поганый, на свои людоедские промыслы, а царевну завалит в берлоге бревнами, чтоб без него, куда не ушла. А у той царевны маленькая собачка была; увязалась за нею из дому царскому, да с нею в берлоге и живет. Вот и напишет бывало царевна грамотку батюшке любезному с матушкой, навяжет собачке этой на шею и махнет, заплакав, рукой, а та побежит—«да прямо в терем царский, у ворот поскребет, залает, стражники тотчас ворота отпирают, собачку принимают, ведут на пресветлые очи княжеские и царские. Царь и царица прочитают, помолятся, что дочь еще жива у них, поплачут, что, сгубилась за чудищем змеем-людоедом, ответную грамотку собачке на шею повесят, та и бежит прямо в берлогу змеиную — да тайком от поганого чудища к царевне своей, тишком да молчком, проползет, а та и отвяжет опять грамотку, и весточку разберет, и сердце и душу отведет.
    Вот и пишет раз царь с царицей к царевне своей так: «Узнай-де, кто сильнее змея». Царевна и догадалась, к чему это дело пошло, и стала поприветливей к своему лютому врагу, стала у него, по женскому обычаю, допытываться, кого он боится, кого не боится, и кто его сильней. Тот хоть и ластится, а долго не говорил; однако против женской пытки устоять трудно: он раз как-то и проговорился, что «есть на свете один только человек, которого я боюсь, да он и сам силы своей не знает, так он мне и не страшен, кабы только кто его не надоумил; живет, вишь, в городе престольном, в Киеве, мужик Кожемяка, так этот силен, и страх силен, так что с ним возиться и мне не под силу. Кабы у него была дочь да досталось бы ей по жеребью ко мне, так, чай, Кожемяка и не отдал бы, а мне бы за лиху беду стало, и сам бы не знал, что делать».
Как узнала про это царевна, так в ней сердце взыграло. Выждала она, чтоб змей улетел на свои людоедские промыслы, скорее позвала верную свою собачку, написала записочку: «Сыщите, батюшка, в городе престольном, в Киеве, мужика Никиту Кожемяку, да пошлите его меня из неволи высвободить», И навязала грамотку собачке на шею и махнула белой рукой. Собачка проползла между колодами, которыми змей завалил вход в берлогу, побежала прямо в терем царский и принесла царю желанную весть.
    Царь приказал сыскать Никиту Кожемяку и сам пошел, и с царицею, просить его, чтобы он опростал его землю от лютого змея - людоеда и освободил бы царевну. А в ту пору Никита Кожемяка (держал он в руках двенадцать кож), как увидал, что к нему во двор пришел сам царь, великий князь, сробел, задрожал со страху, руки у него затряслись, он и разорвал за один раз те двенадцать воловьих кож; да сколько ни упрашивали его царь с царицей, не пошел он супротив того змея; «Ты видишь,— говорит он пресветлому князю,— я человек смирный, робкий, не могу я против змея того бороться, не мужицкое это дело».
    Вот и созвал царь думцев своих и приказал им надуматься, как бы и как упросить Никиту, чтоб пошел он на змея; а побить он его сможет: сам змей об этом проговорился. И придумали собрать пять тысяч малолетних детей и послать их просить Никиту Кожемяку, авось на их слезы сжалобится. Пришли малые дети несметной толпой на двор Никиты Кожемяки, стали все на колени — и ну просить со слезами, чтоб шел супротив змея;, девочки все плачут, говорят: «Дядюшка Никита, спаси, не дай нам подрасти да пропасть; покуда мы вот малы, так уходим и бегаем себе и горя не знаем, а как только которая из нас подрастет, так не на радость отца - матери, а на гибель свою, на смерть лютую от змея поганого, людоеда».
    Ребятишки тоже плачут, кричат: «Дядюшка Никита, и встать перед тобою не встанем, и с места не сойдем, и с широкого двора твоего не выйдем, покуда не скажешь нам, что пойдешь побить чудище лютое; у всех нас сестрицы есть, у всех у нас, как подрастем, невесты будут, да не на радость нам и родителям — на плач и горе, на съедение змея-людоеда!»
    Прослезился и сам мужик Никита Кожемяка, на их слезы глядя. «Что ж, говорит, пусть проглотит меня, коли не подавится: авось ловко повернусь, так в глотке его колом стану. На вас глядеть мне за беду стало. Подите прочь, так я и на змея пойду».
    Взял Никита триста пудов пеньки, свил все в один плетешок да насмолил его смолой, и смолы пенька приняла триста пудов; обмотался он весь
плетешком этим, чтобы не съел его змей, не исчавкал его за один разок, и пошел на него.
    Подходит Никита Кожемяка к берлоге змеиной, а змей увидал его, поджал хвост и заперся и не выходит к нему, «Выходи, брат, лучше в чистое поле!— гаркнул Никита Кожемяка.— Не то и берлогу твою размечу на ветер всю». Да и стал было приниматься за работу, колоду за колодой, как лучинки, вытаскивать, через себя перекидывать. Змей видит беду неминучую, что хуже в берлоге задушит его Никита, и вышел к нему в чистое поле.
    Долго ли, коротко бился со змеем Никита, только повалил его врукопашную: тут змей взмолился ему: «Не бей меня до смерти, Микитушка: сильней нас с тобой на свете нет, останемся мы жить с тобой, так что добра не сделаем, а худа не увидим: разделим мы с тобой всю землю, весь свет поровну: ты будешь жить в одной половине, я в другой; ни тебе, ни мне обидно не будет».
    — Ладно, — сказал Никита Кожемяка.— Так надо нам поперек всей земли межу проложить. Протащишь ли соху?— «Протащу»,— сказал змей.
    Вот Никита и выковал сошник в триста пудов и сделал по нему соху, запряг змея да стал из-под Киева межу пропахивать: так и провел он борозду от Киева до самого до моря.
    Запыхался змей и изнудился; рад, что службе его пришел конец.— «Ну,— говорит он Никитушке: — теперь мы с тобой всю землю поделили: которая половина будет твоя, которая моя?» — «Землю разделили,— проговорил Никита, а сам змея из сохи не выпускает,— да еще не разделили моря. Теперь тащи соху по морю, давай и его межевать, а то скажешь после, что твою воду берут».
    Нечего делать змею, поволок змей соху по синему морю; сам плывет, сам голову гребенчатую подымает, кругом озирается, скоро ли тому морю конец. Как въехали они на самую середину моря, так Никита Кожемяка убил того змея и утопил его в море.
    Про Царскую дочь и говорить нечего, что освободилась она и стала жить да поживать в терему у батюшки. А борозда эта осталась и поныне; она была глубокой в две сажени, а в отвале на столько же вышины. Сколько сот лет прошло, а борозду все видно, только помаленьку осыпается. И вокруг пашут, по обе стороны, а ее не трогают. А кто не знает этого дела, то называет борозду эту валом, а для чего и кем такой вал сделан — не говорят.
    Никита Кожемяка, сделав святое дело, за труд не взял ничего; он опять пошел, по-прежнему, кожи мять.